Лавр, табак и чай на жаровню – запах, как будто пригорело жаркое, – ради солнца. Для завершения ритуала недостает штриха, но кисть я опускаю значительно раньше, чем осознаю, что моя попытка вновь лишь трата сил. А солнцу совершенно не интересны мои потуги, мои старомодные ритуалы. Оно смотрится в зеркала и стекла машин, играет с солнечными очками и кокетничает с зонтиками и козырьками уличных кафе. То проглянет между ними, окатит светом любителей паршивого кофе и красного вина, то занавесится облаком, и не угадать, когда выглянет в следующий раз.
          Моя терраса выглядит так, как будто рассыпаться в пыль и камни ей не дает только магия. Я знаю наперечет те плитки, на которые ни в коем случае нельзя наступать, чтобы пылинка за пылинкой не вылущился через трещины весь пол, и пробираясь к своему столу прыгаю по ним, как будто играю в классики. Море мне загораживают крыши, тополя и кипарисы, если я забываю опустить на нос очки это выглядит, как неровный частокол из серо-салатовых, охристых и темно-зеленых пятен. Моря мне не хвататет. Бросая на ветер очередную строчку слов, делая еще один мазок, я хотела бы видеть, как они растворяются над ровной поверхностью, своей волей создавать посыл, отражающийся в воде как блики все того же непостоянного солнца.
          Ритуал не дается мне, процесс не идет, мне не хватает юношеской наглости и настырности, которые я безуспешно пытаюсь припомнить, и, отчаявшись и обозвав себя замшелой развалиной, стыдливо подсматриваю у своих учеников, в надежде скопировать хотя бы внешнюю форму. Я безнадежно стара для порывов и весь мой опыт и привычные, отточенные до бессознательного движения не привносят в мой ритуал ни крупицы жизни. Жесты, слова, дым... Я бессильно опускаюсь на стул, охваченная разочарованием такой силы, что если бы могла превратить это чувство в его противоположность, заклинание слетело бы с моего языка само, символы заплясали бы свой прекрасный огненный танец и ритуал свернулся бы в мысль-стрелу, самое быстрое, что есть на свете – и вылетел бы туда, куда я тщусь послать свои вялые мысли и достиг бы цели раньше, чем опустилась бы моя рука, так безнадежно сжимающая кисть.
          Мне больше не хочется сидеть на террасе, спрятанной ее парапетом от досужих взглядов лучше, чем любым магическим занавесом. Мне хочется вниз, в полутемные пустые комнаты,туда, где мраморный пол тянет свои ревматические пальцы к моим ногам, чтобы наградить их такой же болью за те следы, которые много лет оставляют мои шаги на его серо-розовой коже. Хочется сесть прямо на пол, с неприятным хрупким звуком поставить рядом бутылку вина и сидеть так, непотревоженной, до темноты, прячась в хмель и воспоминания. Я не хочу эликсира вечной молодости, мне достаточно того чуть болезненного возбуждения, которое сообщает вино моим костям, мышцам и крови, словно электричество трупику лягушки. В некотором смысле я – такой же трупик, только побольше размером, поэтому испустив дух здесь, под солнцем, не превращусь в плоский засушенный листочек плоти, а скорее отравлю всю округу непристойным ароматом гниения.
          Я поднимаю себя со стула, бросаю травы, краски и кисти и с фальшивым задором перепрыгиваю с плитки на плитку, чтобы скрыться в доме. Солнце с усмешкой наблюдает, как я пытаюсь скрыться с поля битвы, так и не признав окончательного поражения, несмотря на оружие, выпавшее из моих рук.
          Я беру шляпу и возвращаюсь с подкреплением, только уже на улицу.
          Улица встречает меня запахом кофе и свежей рыбы – не самое роскошное сочетание, но мне не привыкать. Я медленно, стараясь не сбиться с шага, бреду вверх, чтобы потом еще медленнее спускаться вниз по всем изгибам этого каменного пути. Булыжники раскалены и я чувствую, как подметки моих сандалий размягчаются с каждым шагом. После полудня люди прячутся в тень и только редкие авомобили уродуют жар улицы, и без того не особенно нежный к моему обонянию, пробираясь вперед, пощелкивая по булыжной мостовой и пронося мимо свой багаж неестественных запахов.
          Шаг за шагом я добираюсь до старой городской стены. Солнце беззастенчиво насмехается надо мной, с его точки зрения по узкой раскаленной улице проплывает обернутое в блеклые тряпицы блюдо из соломки, и судьба этого блюда столь безнадежна, что можно лишь взахлеб хохотать над попытками столь несуразного предмета сохранить направление движения. Мне почти нет дела до его насмешек, в нашем поединке я – слабая сторона и не могу растрачивать силы на досаду и злость.
          Городская стена, как забытая на столе шахматная фигура, выглядит не совсем уместной рядом с подпирающими ее двухэтажными домиками. Зато, стоит лишь проникнуть за арку ворот – и я оказываюсь на невероятно широкой и пустынной набережной. Вот оно, море, отчетливо коричневое вблизи, пыльно-зеленоватое вдали, всей своей массой выгибающееся, чтобы по кошачьи потереться о белые, блеклые камни набережной. Плеск его тоже звучит, как мурлыканье разнежившейся на солнце кошки, глуховатое, ритмичное, обращенное внутрь себя.
          Морю мне не удастся пожаловаться и заполучить его в союзники – слишком мирно оно сейчас, слишком уж не совпадают наши настроения. Слишком радостно качает оно на своей спине отблески моего сияющего насмешника. Я сажусь на каменные ступени и пытаюсь хотя бы ненадолго уловить своим разочарованным телом волны безмятежности и неги. Увы мне, цель, которая все дальше отодвигается от меня с каждой неудачной попыткой, лишает меня равновесия, пощипывает не желающие сомкнуться веки и вместо желанного покоя я ощущаю свою вынужденную праздность и полную неуместность в этом горьковато-соленом жарком блаженстве морского полудня.
          Крошечная волна высовывается у самой нижней ступеньки и плюется в меня радостными брызгами, эдакими лилипутскими мыльными пузыриками, щекочет мою ногу, оставляет россыпь темноватых точек на выцветшей ткани юбки. Я поднимаюсь и снова иду, на этот раз – по направлению к дому. К запахам улицы добавляется розовая волна, такая осязаемая, что кажется, кто-то проводит лепестками по моему лицу.
Солнцу я явно наскучила и оно переключилось на мансардные окна, пытаясь высмотреть с щелочку между ставнями хоть крошечную полоску того, что можно выбелить его обжигающим взглядом, хотя бы небольшое стеклышко, на котором можно сплясать вместе с хороводом пылинок.
          Оставшись без наблюдения я проникаю в собственное жилище, становлюсь тенью среди других темных и светлых пятен в прихожей. Сбрасываю защиту, двигаюсь внутрь дома, как к центру лабиринта. Останавливаюсь во внутреннем дворике. Здесь по утрам собираются мои ученики – небольшая группа юных и прекрасных художников, которым я, чаще исподволь, показываю, как, добавив к краскам ароматы и силу своих желаний, творить магию. Вот стоят их мольберты, около каждого – смешная трехногая курильница. Пара незаконченных набросков.
          Разочарование мое с новой силой возвращается ко мне. Я лучше всех знаю, как бесплодны, как горьки и мучительны ритуалы художника, когда вместо желания, вместо переливающегося как кристалл отточенного намерения, на полотно падает разочарование. Как оно пропитывает нити холста, желтыми пятнами нарушает сахарную белизну основы, как безжалостно изменяет оно тона красок, как превращает в вязкую бессмысленность легкие акварельные тени, как заставляет самые чистые мазки масла лосниться жиром, словно пережаренные бока плохо приготовленнй птицы.
          Я предостерегаю их от этого, так мягко, как только умею, показываю им, что может их собственный, еще легкомысленный гений, учу их каждым штрихом приближать желанное. Я даю им почувствовать разницу между миром стекла и железа и волшебными мирами, рождающимися по их зову из тумана воображения. Они слышат меня и верят мне. И ни один из них не догадывается, что то, чему я так радостно обучаю их, больше недоступно мне самой, что я – заложница собственной скукоживающейся оболочки, пленница собственной боли и разочарования, посмешище солнца – этого сверкающего бога, который только и дает нам всем возможность творить магию, перемешивая искусство и ритуал.
          Мне не хватает сил преодолеть свое разочарование неудачей, мой кристалл блекнет и осыпается гранями, дым моей курильницы превращается в гарь и я утрачиваю последние крпицы веры в себя. Маг без веры способен сотворить только зло, изменить мир только к худшему. Из-под его кисти не может выйти ничего кроме боли, отчаянья и муки. Именно поэтому я опускаю кисть, именно поэтому моя работа брошена на террасе и я не могу к ней вернуться. Если я завершу такую картину, никто не сможет отменить того, что будет нарисовано, даже я сама.
          Я снова поднимаюсь на террасу, стою в дверях. Солнце, очередной раз оглядев все вокруг, замечает жертву своих насмешек и немедленно принимается слепить мне глаза, словно загораживая их ладонью, чтобы я угадала, кто стоит у меня за спиной. Но эта детская игра не смущает и уже не вызывает у меня досады. За моей спиной то, что мне известно куда лучше, чем ему. Там мои годы, дни и недели ученичества, неудач и триумфов, слез и радости – и все это принадлежит мне, и никакое солнце, будь их хоть десять на небе, не сможет сыграть с ними шутку, что оно ежедневно проделывает с этим полусонным, растерявшим краски городом, как оно уже сыграло со мной, выбелив волосы и одежду, сморщив и высушив тело.
          Все то, что стоит позади меня, залито солнцем, но больше ему недоступно. И это – то единственное, на что я могу опереться там, где своевольное светило не хочет мне помочь. В моей памяти, где темные пятна чередуются со светлыми, как колеблющиеся тени ветвей на плитках террасы, нет разочарования. В ней нет неверных мазков и спутанных запахов. Мне не нужна кисть, мне не нужны холст и краски, я могу рисовать не подбирая к своему желанию правильных ароматов, все это уже есть внутри меня, мне нужно только выпустить это наружу. Для этого мне не нужны даже глаза. 
          Я снимаю очки и медленно шагаю к парапету террасы. Что-то мешает мне идти, я на мгновение останавливаюсь, прислушиваюсь к сухому потрескиванью своих суставов и шороху одежды – и снимаю сандалии. Теперь иду дальше. Картина уже начинает появляться передо мной, нет, не передо мной, во мне, внутри, разноцветной яркой пружиной пытается выпрыгнуть, опережая мои мысли. Я направляю ее, не трогая, не меняя краски – пусть расцветает так, как ей будет угодно, пусть набирает силу и встраивает себя в мир – я лишь присмотрю за тем, чтобы новое не поранило себя, проявляясь между гранями старого.
          Я открываю глаза. Солнце самой своей макушкой еще виднеется над кипарисами, кажется, будто их печальная зелень служит ему забором, там, в его доме, куда оно, утомленное дневными развлечениями, удаляется, чтобы завтра вновь плыть по волнам юношески жестоких забав. До свидания, солнце, завтра утром ты увидишь в этом мире кое-что новое.